Alexandr Ischenko

Беспричинная тоска

По любви к хорошему табаку

И кофе

И вину

И ко всему, что я никогда не любил

Я пересытился счётом времени до одного дня, потом до другого, и затем их стало сразу несколько... я всё ещё считаю. Время томно перекатывается из одного мгновения в другое. Оно уходит и становится не рождённым, потому что всё это похоже, похоже, похоже!

Закидываю ноги на подоконник, рядом с усыхающим цветком, и смотрю в открытое окно, в пыльное небо, оно иногда возвращает меня к жизни. Не сегодня. С чего бы ему быть пыльным? оно было и голубым, и серым, тёмным, с облаками, оно было зелёным, или розовым в зависимости от очков, или его вовсе не было, если смотреть на кончики пальцев ног. Сегодня оно пыльное, и всё равно какой у него цвет; от чувства удушья меркнут все цвета, только ощущение пыли, какое, наверно, чувствуют древние мумии оставленные гротескно лежать в склепах, полных одиночества. Если бы не эта пыль, я позавидовал бы любой из них - их не слишком тревожат, когда они не чувствуют себя достаточно живыми.

Почему бы жизни не идти более незаметно? Мы слишком боготворим время, но оно только средство ко всему, что мы знаем и можем узнать. Не было календарей, хронометров и все смотрели на время иначе. Рождениями. Смертью. Птицами, летящими косяком. Реками. Морями. Луной и солнцем. Деревьями. Листьями, зелёными, жёлтыми, красными. Дождями, радугой. Снегами. Теперь я смотрю на часы и меня одолевает злоба - как много я пропускаю, от того, что слишком точно знаю время.

Я только вздыхаю и кручу головой, и думаю - чем занять столь нелепое существование. И это меня даже веселит, когда я не воспринимаю жизнь слишком серьёзно, немного нелепой.

Жизнь-жизнь... где моё ощущение жизни? Оно было со мной ещё сегодня утром. Я проснулся раньше обычного и напевал Нила Даймонда. Беспричинно. Я был по обыкновению рад новому дню. Это был подарок. А теперь время подарков закончилось, и мне уже не положено помнить - каким в действительности было утро и что происходило дальше и дальше в бесконечности этого одного, всего лишь дня, всего лишь жизни. Целой человеческой жизни! Жизни одного человека и жизни всех людей, которые как-то живут, огорчаются, огорчают друг друга, и радуют, радуются конечно, их посещают мысли, идеи, они встречаются, расстаются... и всё это очень хорошо, но в один вечер приходит ощущение тоски и портит всё! совершенно всё. Будто ей всё позволено и она здесь хозяин. Здесь - где кончаются мои мысли, может быть у кончиков чьих-то грудей, а может быть где-то у ещё одного края этой невероятно унылой вселенной.

усыхающий цветок, пыльное небо, мумии в склепах одиночества, край вселенной - мысли мои тоскливые. Но, прочитав этот манифест занудства, улыбнитесь кто-нибудь; я, кажется, люблю улыбающихся людей. Никогда не признаюсь в любви наверняка

Возвращение к зелёному псу

Всё не замирает, но становится каким-то настолько унылым и бесформенным движением, что лучше бы я наблюдал скучное желатиновое желе, чем человеческую жизнь. Оно хотя бы не претендует на нечто священное, оно всего лишь желе (Я хотел бы красное, или синее).

Со мной рядом всегда таится скука. Если бы не она, я наверно и не смог бы сделать много важных глупостей в жизни. И не смог бы сказать много неожиданных слов неожиданным людям и для себя самого, наверно, был бы неимоверно скучным существом.

Если спросить случайного человека - чем он занимается, обычно следует ответ, что он адвокат, или режиссёр, или занимается дайвингом, блогами..., в этом духе. Но люди всегда лгут. В основном они занимаются безделием, скукой, и мыслями о себе. Или... они влюблены очень больной любовью. Я с мимолётным счастьем поверил бы человеку, который сказал бы, что он занимается любовью, и посвящает ей всю свою жизнь. Я был бы счастлив в тот день, когда наконец повстречал бы этого человека(и, возможно даже, на следующее утро).

Но во время безделья в голову приходят разные мысли, для них это плодородная почва и совершенная, свободная среда. Потому я и люблю проводить так время - скучая, посматривая по сторонам и наблюдая за поддельной важностью всего существующего. Оно как ничто другое толкает на замыслы о неверности всего, что происходило до этого момента. Тогда-то что-то и начинает, наконец, происходить. Сладкие мгновения.

И как только чувствуешь вкус, уже боишься что он пройдёт - ещё немного и всё потеряется, и станет не прежним скучным, но новым, и примет форму иной безграничной скуки.

Жизнь временами должна, непременно должна быть скучной. Её слишком много, а энергии на неё слишком мало. В один день ты в неё влюблён, затем понимаешь, что это была не любовь, а влюблённость, и... усталость одолевает проявление всяких эмоций. Таких дней слишком много, но только до тех пор, пока все они не пролетят в одно мгновение, и всё, что можно будет об этом рассказать - небольшая, сколько-нибудь связная история из случаев, которые случаются со всеми, которую придётся немного приврать, приукрасить, и после сделать невозмутимый вид.

Ох уж эти люди, ох уж эти люди...

Я? я не человек. Я отказываюсь быть человеком. Я промежуточное звено. Я то, что когда-нибудь поможет появиться человеку. Ещё не было ни одного, но может быть он сможет ещё... Я хочу ему помочь, чтобы когда-нибудь через сто лет, или тысячу, тысяча не так уж много, больше... где-нибудь здесь, или в другом месте, может быть на другой планете, чтобы я смог стать частью его - настоящего человека!

Это ведь мечты...

Мне удастся выбраться к морю и позабыть о людях, больше не брать от них ничего, чем они так мучительно страдают - до странности одинаковые желания превосходства, и одинаково хорошей жизни. Да и моё море, получается, таким же как и у других - синим, или зелёным, тёмным, с пеной, тёплым, с ветром, с одинокой купальщицей.

Я слушаю людей, и говорю им что-то только чтобы когда-нибудь перестать это делать навсегда и почувствовать, насколько же это отличается от всего, что я делал когда либо в жизни.

Но если я когда-нибудь приду на берег моря, неужели я останусь там надолго, и меня не одолеет скука, и вид одинокой купальщицы не покажется мне пошлым и скучным?

Если смогу остаться, то счастливо умру безмысленной клеткой, нашедшей своё исходное состояние, из которого её, неизвестно зачем, вывели. Это и есть маленькая крупица смысла происходящего - прожить жизнь в метаниях, выведенным из равновесия этим небывалом сбором атомов, называющим себя человеком, и найти простое окончание всему этому в нескольких шагах от того, что якобы было самым важным.

Кого интересует смерть безвестной клетки? Того... кто в неё влюблён. Но любовь теперь предпочитает забывать всех на свете; в ней ищут только себя. И если она - эта клетка, сама себя не любит, Что ей делать!? неужели только лишь скучать и писать... писать... о море

Нужно купить печатную машинку.
Они уже не в моде? Да, наверно - не достать ни хороших чернил, ни бумаги. Деревья теперь просто убивают. Без мыслей, без эмоций. Апатия? нет, просто современный человек. Хватит строить из себя Хэнка Муди?

Как бы я провёл жизнь, если бы мне дали выбирать? Покуривать хорошие сигареты - главное, чтобы они хорошо дымили и моя голова была вечно в дыму, чтобы всё видеть в лёгкой дымке; накручивать регулятор громкости; поверить, что тебе безумно нравится Джимми Хендрикс, хотя ты совсем не из тех людей, что могли бы его по-настоящему полюбить.

Странные имена? если вы их не знаете, есть простые способы. Забыть, не думать об этом. Так все делают. Всю жизнь.

Слишком много точек? Люди этого не умеют - ставить точки. Те, кто умеет, я мог бы им позавидовать. Точки - это сложно. Я их ставил очень мало в жизни. Они доставляют много боли, или возникают от боли. Но они и отпускают, дают жить дальше и понимать что происходит. Не совсем всё, но хотя бы когда стоишь перед писсуаром, облокотившись на стену рукой.

Какая-то точка будет последней. В жизни каждого будет точка, хотя бы одна. Что? Смерть? пошлое слово. Оно значит неизвестно что. Точка, я бы назвал её просто последней точкой. Надеюсь, что после неё нет жизни.

Думаете я склонен к суициду? Нет. Не сейчас. Я приберегу свою жизнь для другого самоубийства. Скучнее. Ещё скучнее. Кажется у меня осталось ещё слишком много денег и славы. Ещё не заработанных денег и задержавшейся где-то славы. Будто это и правда имеет значение.

Знаете я устал. Мне пора. Суицид? Может быть теперь самое время.

Иногда я так устаю, что мне не снятся сны. Мне редко не снятся сны. Я могу рассказать сотню. Про грибы, черепах, сирень, свиней, зелёный луг... Люди? Про людей во сне не рассказал бы ничего. Ничем не отличаются от настоящих. Очень скучные.

Хотя нет, я много откладывал, это подождёт. Налейте мне ещё. Я собираюсь напиться сегодня до бессознательности. Никогда это не выходило. Я знаю многих людей, которые могли напиться и делать странные вещи, а потом ничего не помнить. Какие вещи? ну, например демонстрировать наготу, или даже устроить оргию у бассейна. Никогда не приходилось быть участником оргии. Жалею ли я? да, это был бы неплохой опыт. Но я жалел бы ещё больше, если бы это выпало на мою долю. У меня ещё есть какое-то время пожить и окончательно потерять нравственность.

«Когда человек кого-то любит, это его достоинство, а не того, к кому обращено это чувство» - так, или почти так, немного скосноязычив, и выдав себя в том, что эти слова он где-то вычитал, сказал мне мой старый-старый друг. Я только посмеялся, потому что подобные речи ему совершенно не свойственны в пользу пошлостей, которые в его устах звучали к месту даже в самой невинной ситуации.

На часах было девять, это я тоже запомнил. Девять - наверно самое лучшее время, чтобы что либо запомнить на всю жизнь.

Одно время меня постоянно посещали мысли о том, что некоторых вещей я никогда не смогу забыть — они как неотъемлемая часть моей жизни, часть меня, события вшившиеся в самые живые части тела. Но чтож, я не знаю теперь, что это были за мысли. Приятно терять свою жизнь и себя столь незаметно и безболезненно.
А может быть я себе откровенно лгу, делая вид, что хоть что-то забыл. Или я устал быть всё тем же человеком, всё с той же старой доброй памятью. Притворство здесь единственный, хоть и не слишком остроумный выход. Не то, чтобы я знаю о чём именно говорю.

Нечто важное всегда возникает в отношениях между людьми, и каким бы ненавистником общества я ни был, и не называл бы общественное мнение «развратнейшей из проституток», я каждый раз сожалею о несостоятельности такого простого мировоззрения. Нечто важное происходит только тогда, когда в этом участвуют с разной степенью сознательности двое, трое... десять.. Хотя, эти цифры здесь не многое значат. Одиночество я бы не назвал цифрой. Двоих людей я так же не назвал бы цифрой. Но сотню... думаю да, я с лёгкостью бы назвал безликой цифрой, потому как никогда не встречал столько имеющих отношение к рассудку или сумасшествию представляющему интерес.

Достоинство любящего. Ситуация здесь может быть любой — в бесконечных комбинациях лиц, судеб, темпераментов. Но о чём я вдруг подумал тогда, в девять — это очень жестокое, обрекающее на неизвестность, а скорее на роковое ожидание достоинство.
Я подумал — полюбив однажды так достойно, кто-нибудь сможет сделать это ещё раз?

Я начал вспоминать давно полузабытое, бесцветное, происходившее в моей жизни, но будто вырезанное из паршивой ленты при монтаже. Кажется, когда-то очень давно я любил, и мог назвать это своим достоинством. Кажется это было действительно со мной.
В мою жизнь приходили и уходили люди... по одному. И всё это меняла наскучившая беспричинность. Каждый расторг был для меня ломанным поворотом, откровением конца света, но этого так и не произошло. Конец света теперь так обычен.

Я любил, считая это своим достоинством, и это привело меня к сухости — может быть не к духовной, но сердечной. Возможно это необходимый этап — разочарование в том единственном, что в одно время имеет наибольшее значение. Может быть это механизм стать чёрствым к самому важному, чтобы это никогда не могло уязвить. Или так люди становятся на ноги, после чего думают о вещах конкретных и приземлённых... о других я размышляю и пишу, кажется, по привычке.

У каждого в жизни был человек, который задевал за живое одним лишь своим присутствием наяву, или, для людей более чувствительных, в мыслях — в тончайших воспоминаниях, просачивающихся в голову против воли, возникающих как только засмотришься невесть куда, встретишь знакомый запах, дурацкий постер, сочетание нот, похожий силуэт... - это список всегда неожиданных содроганий сердца. В мгновения этого оцепенения хочется прекратить собственное существование, чтобы не приходилось терпеть такую унизительную слабость. Может быть это имеет отношение к любви? Ведь что иное может так сильно притуплять инстинкты самосохранения.

Эта привычка — говорить за каждого, как за себя, она у меня очень стара (Я уже позволяю себе говорить о старости). Она появилась интуитивно, и я никогда о ней не задумывался всерьёз, лишь подозревал, что «великие люди, тоже всего лишь люди», и во многом ведём мы себя одинаково. Человек с трудом поддаётся переменам в основании данным природой, не как человеку, а как ещё одной твари. Как кошкам приходится есть мясо, так и мы вынуждены чувствовать себя индивидуальностями в вечной толпе, от которой тошнит каждую из её составляющих.

Самый обычный человек может стать причиной необъяснимой нервозности, собственной нелепости. Как это происходит? Простые этапы - восхищение, надежда, игра воображения, зарождение, и кристаллизация любви. Но разум не помогает — все любят играть, и в любовных играх все дилетанты.

К действительности каждый из нас имеет очень посредственное отношение — посредством трезвых взглядов, мысли. Но это очень непросто — трезвый взгляд на самого себя. Мы говорим правду, когда притворяемся, и лжём, когда рассказываем о себе правду. Маски — это не лицемерие, а самовыражение, и я говорю это потому что люди большую часть жизни имеют очень мало отношения к реальности. Мескалин создаёт вполне существующую реальность, и сон - сознание лишённое цензуры, логики, самокритики, самоконтроля — самая вопиющая, не скрывающая самых значительных моментов.
А мы... привыкнув к жизни и поверив себе, положились на очень извращённого обманщика.

У каждого в жизни был человек... почему? - Красота.
Красота уже давно вышла за грани физиологии оставив с ней необходимые брезгливые связи.

Красота — нечто существующее в воображении. Но я хотел бы уверить всех ещё раз, воображение — это единственная наша реальность.

я встретил гения в поезде
сегодня
около шести лет от роду
он сидел возле меня
и как только поезд
пошёл вдоль берега,
мы подъехали к океану,
он посмотрел на меня
и произнёс:
'некрасиво...'

и я впервые
понял
это

(Чарльз Буковски)

я жду подобно пню
грустящему о дереве срубленном
не жалея годов
на ожидание дня возлюбленных
и это греет моё сердце
старческое и больное
поросшее яркой зеленью травы
марихуанны и кровью цветов мака
я слеп теперь
пелена моё спасение
я могу верить, что день идёт
и далёкие звёзды
я вижу близким Солнцем
что, кажется мне, освещает
мою кривую безумную улыбку
отчаяния

Я люблю когда небо затянуто - грозы ещё нет, и свет собирается в нависших тучах. Сумрак синеватый, и любые черты становятся мягкими.
Это самое время чувствовать, что живёшь. Я люблю когда в комнате пусто. Не та пустота, что отдаёт эхом, другая... в которой рождаются картины из прошлого, в которой вспоминаешь будоражащие чувства предательства, забравшие галоны крови, агонии, бессмысленные порывы, доказывающие, что ты хоть когда-то жил, лица искажённые фальшивой игрой, слова.
Я люблю когда два человека сливаются воедино. Я считаю - это красиво. И хотел бы, чтобы красота была вечна, а всё остальное усыхало и возвращалось в землю. Вся существующая жизнь - перемещение земли из одного места в другое.
Красота никогда не рождалась. Бог никогда не рождался.
Я люблю стихи, но если они написаны прозой. Вы ведь понимаете о чём я говорю?

Я долго ждал дождь - изо дня в день выходил из дома и смотрел в небо.
Сегодня утром всё заволокло серым полотном облаков. Я вышел во дворик, и прослезился..., соседи, с которыми за больше чем два года я не обмолвился ни единым словом жгли листву. Густой дым въедался в глаза, от чего роговица пронизывалась красными капиллярами. Слёзы... не так давно они лились от того, что я не мог держать в себе - это был эмоциональный пик, счастье, и затем ещё раз - крах надежд, может быть это и есть тривиальность развития этапов, на которые так любят делить человеческую жизнь психологи. А теперь это лишь дым, от него слёзы так же неукратимы - какое одинаковое проявление таких далёких друг от друга вещей. Я всё смотрел в небо, и сквозь пелену пытался почувствовать первые капли дождя. Но ощущения меня обманули - дождя не было до самого вечера. Потом, я так устал его ждать, что для меня он был уже совсем неважен. Это не единственное ожидание моей жизни, которое кончилось так незначительно.
Я не помню ни единой минуты прошедшего дня - весь он расплылся в каких-то незначительных деталях. Разве что я заснул днём, на пару минут, и мне снилися тесный лифт, в котором не поместилось бы и двое. Я вышел из него, шёл между небоскрёбами, вершины которых чуть ли не сходились где-то в высоте, зашёл в другой, и опять, то ли поднимался вверх, то ли опускался вниз. Он был подобен гробу, в один момент я даже запутался в ощущениях - то ли я стою на ногах, то ли лежу на спине. Когда я проснулся, возникла смутная клаустрофобия и озноб.
Ещё эта книга Милана Кундеры. Иногда у меня чувство, что вся моя жизнь уже давно написана красноречивыми словами, великими людьми, но она разбросана по толстым томам, и такая у меня миссия - каждый раз узнавать и восторгаться новым найденным, хоть и давно прошедшим элементом, время понимания которого только пришло, как запоздавший на свидание человек.
А сейчас, уже почти утро, но я не могу спать... Бессонница меня не мучает, мне есть над чем размыслить, но мысли эти запретные. Рано или поздно нужно с этим что-то решить, хотя, даже для себя я стараюсь сделать из этого секрет.

Странно, что всё это был театр, с действиями и паршивыми актёрами. Всё сказанное - громкие реплики, за которыми стоял лишь сценарий и ни единой капли действительно живого. Жизнь поменялась, и всё прежнее вдруг стало спектаклем, постановкой всем так давно приевшейся пьесы, в которой от века к веку меняются только имена.
Я переживал крах, рушился будто близнецы в сентябре в твёрдом спокойствии и горячем буйстве самых разных стихий. Сколько я себя не убеждал прежде, но у меня нет никаких новых жизней - ни первой, ни второй, ни третьей, и чтобы не было ощущения, что какая-то из них кончилась, нужно дорожить ей как одной единственной. Чтобы не совершать прежних ошибок, и знать некоторые вещи наперёд, следует жить одной жизнью одного человека. В один момент я устал, но у меня было время отдохнуть и подняться на ноги опять, не начиная ничего заново.
Со всей злостью и добротой, что есть, я стал относиться к миру, как к сопернику, который делает ход не задумываясь. Первый и основной принцип шахмат – “чтобы стать умнее нужно играть с более сильным противником ” (теория шахмат 1976 г.) Удивительно, какая жизненная эта игра. Разве весь его можно обыграть? Очень врятли. Но это значит, что всегда будет к чему стремиться.
Я немного счастлив теперь, у меня есть что-то особенное и драгоценное. Есть кто-то всегда очень далёкий от меня, кто желает мне спокойной ночи. Есть много силы, времени, и причины не тратить их напрасно. Я даже начал верить, что человечество вдруг не безнадёжно, а лишь переживает фазу отъявленной глупости, которой есть предел.
Какие маленькие люди могут делать вещи, которые в моих глазах – грандиозное чудо.

Я верю в небылицы. Иногда даже засматриваюсь в небо, и думаю – ведь не одно ты такое, недосягаемое всей этой грязи. А ему нет дела, оно вечно на своём месте, только меняет цвета с голубого на чёрный, иногда заслоняется тучами и плачет, наверно от скуки и одиночества, что наталкивает на мысль, что такое оно всё таки одно.
Но я всего лишь верю, что люди на самом деле совсем не то, чем пытаются казаться. В них ведь есть, в них непременно должно быть что-то из высшей расы… что-то исключительное, чем они могли бы гордиться не напрасно. Может быть это проблема трёх поколений – если одно процветает и достигает своего пика, то ещё через одно начинается вырождение. Почему именно сейчас все разом решили добиваться совсем не того, совсем не теми путями. Хотя к чему эти вопросы, кто мне на них будет отвечать.
Всем вдруг надоело верить в бога. Жизнь преподносит тяжёлые разочарования, и даже священники теряют веру. Но её ведь можно носить как брошь, и выкинуть без причин. Как странно – человек становится ничтожеством, когда наконец-то считает себя богом.
Все они слепы жаждой собственного признания, будто это может быть каким-то смыслом. Когда лучшие из них задумываются о смысле всего происходящего, это их приводит к суициду… Остальные же видят в блёклости своих желаний грандиозность и блеск.
И все уверены, будто идут по верному пути… Всё тщетно – никто из них не добьётся хоть сколько-нибудь совершенства извечным потреблением.
Видимо людей должно было быть всего двое,… но что-то пошло не так. Вы хотите знать что произошло в итоге? - Если у вас в комнате есть окно, непременно посмотрите в него. Только двое имели бы какой-то смысл, иначе они собираются в города и производят тонны отбросов, коими в итоге являются сами.
Вы о многом в своей жизни не подозреваете – о том, что внутри вас, и что вы сами. Но вы решили сгнить заживо вместо того, чтобы хоть в чём-то разобраться.
“Так и надо” – сказал мне однажды один человек… Никогда больше мы не станем разговаривать.
Писал это отчего-то очень злой не человек, который всё же верит во что-то хорошее - люди считают это небылицами. Так что понятие о литературе, как о всех печатных и письменных творениях человеческого духа не верно.

Звёзды были тусклыми. Может быть небо здесь слишком далеко от земли, или простая облачность мешает и без того еле мерцающим огням доносить свой свет до земли.
Даже Бог иногда спускается на землю, чтобы посмотреть на звёздное небо - в нём что-то особенное, в нём много спокойствия и ясности. В этот раз я смотрел на него не один – впервые за очень и очень долгое время. Не то, чтобы прошли многие годы моего уставшего одинокого взгляда, но я уже многое успел забыть…
Но сейчас всё очень тускло, может быть что-то с моими глазами… они разучились смотреть на простые вещи особенно. Но в них ещё что-то отражается, и один ангел сказал, что они у меня большие с длинными ресницами…
Было немного холодно, и ангел, он покрылся мурашками. Так забавно, что у них бывают мурашки. Я просидел с ним всю ночь у огня. Она что-то говорила, а я отвечал… Она звонко смеялась, и я уже не помнил, какой тяжёлый груз лежит на моих плечах. Иногда срывался дождь – одинокие капли падали на лицо, или ладони, и оставляли в недоумении и молчании.
Рассвет… его я увидел только на её лице… и он был хоть и короток в минуты, но, может быть, грандиознее всех остальных, которые я видел, тех, что проспал и может быть всех тех, что были задолго до меня.
Я был немного счастливым, не смотря на то, что не спал всю ночь, очень устал и слегка замёрз. А звёзды не стали ярче, но я был рад - это не из-за меня в ту ночь небо было таким тусклым, это всего лишь облака – ведь я видел ясный блеск в глазах одного ангела.

"Доброе утро" - сказал я себе сегодня, поднявшись почему-то в пять.
Я не мог больше спать. Сегодня не снилось никакой гадости, как очень часто последнее время, было ощущение, что это очередной первый день ещё одной моей жизни.
Я поднялся и приготовил себе кофе. Почему-то болело горло... да я признаю, накануне вечером я съел ведро мороженого. Да! Ну и что!? Оно ведь было с клюквой...
Кто-то забыл у меня на столе очки. Теперь они мои, если про них никто не вспомнит. Надеюсь, что и не вспомнит, они мне понравились.. Я одел их. Никогда не носил очки, но эти выглядели так, что их, наверняка забыл у меня дома сам Сильвестр Сталоне. Ну чтожь, я посмотрел в зеркало, и странно - этим утром я был похож на торговца наркотиками(Фотография к посту оригинальная).
Может быть просто нужно побриться - подумал я.. Помогло лишь немного.
В кофе я налил виски. Да, ещё было утро, ну и что!? Это ведь Royal Lochnagar. И они к тому же слишком долго стояли в холодильнике, что само по себе очень удивительно.
До девяти я смотрел фильм по мотивам "Вий". Когда открылись магазины пошёл гулять и для крайних приступов своей графомании купил блокнотик обтянутый кожей.
Когда пришёл, долго искал ручку в разбросанном по всему столу хламу из бумаг, коробок из под компактов, книг.
Нашёл старый дневник. На первой странице вклеен лист - номер телефона. Я не забыл откуда он, не нужно было даже смотреть на дату. Это она мне сама написала, это была наша вторая встреча. Её зовут Анна, она чудо. Я набрал номер.. Но с тех пор прошло два года, так что я бы очень удивился если бы гудки были длинными.
Пытался заправить ручку чернилами, но разлил их по всему столу. Много хлама пришлось выкинуть. Стол полностью так и не оттёрся, чернила сделаны на совесть.
Думал написать что-то в своём новом блокноте..
- Неужели это моя жизнь? - подумал я, и написал то же самое - Ответ? - поставил многоточие.

Я стоял на коленях, не буквально, но это было моим состоянием в самых долгих днях моей жизни – они тянулись почти останавливаясь в знойный полдень. Немногие люди знают, что в действительности это значит, и я никогда до этого не знал. Но впредь, я встану на колени ещё раз только перед богом, пред тем, о котором человек, так низко склонивший меня, любил много говорить, но это были слова о самой себе. Это болезнь нарциссизмом.
У меня больное сердце – ему не нужны доводы, оно ничего не боится, и нет смысла грозить вырезать его бритвой, ему всё равно.
Однажды я сделал человека смыслом своей жизни. Решил отдать ей всё, что имел.
Доверил хранить самое сокровенное из того, что у меня было – отдал всю свою жизнь, без остатка, не сомневаясь ни единого мгновения в том, стоит оно того или нет.
Всё было напрасно. Я никогда не думал, что смогу кого-то ненавидеть, и что узнаю в действительности весь смысл этого слова – “Ненависть”. Мне пришлось. Я понял, что в моей жизни никогда прежде не было ненависти только после того, как почувствовал её впервые. Иногда я пытаюсь смотреть на мир как прежде, но не выходит. Я жил своей жизнью, а теперь живу ненавистью. В моей жизни исполняются чужие мечты - те, что мне не нужны даром.
Время ничего не решает. Это не проходит и не становится спокойным чувством, это АД с того самого дня. АД невозможно забыть. Меня тяготят чужие грехи, но эта тяжесть больше не склоняет меня к земле, она просто причиняет свежую боль, и ещё раз напоминает ради чего я живу. Это ощущение не оставило меня ни на секунду.
Наверно это проклятье, когда всё в твоей жизни случается лишь однажды и остаётся прежним до конца дней - ничто не забывается, и не теряет значения.
Я никого не подвёл – это единственное, что между нами осталось хорошего, всё остальное я, почему-то, забыл.
Я больше не могу пожелать никому ничего хорошего. Я был бы рад, если бы мир рухнул подобно тому, как это случилось однажды в сентябре, и в этот раз пусть некому будет собирать обломки.
Но помимо всего ненависть – это нечто огромное, что могло бы остаться в тени навсегда. С ней можно жить, и идти вперёд когда уже нет никаких сил, можно выжить в пустыне, даже если на много миль вокруг нет ни единой капли воды. И я ловлю себя иногда на мысли – ещё немного, мне нужно ещё немного…
Парадокс…

Я слишком часто чувствую, как дерьмова и замечательна моя жизнь. Моё время состоит из минут - не из тех, которые потом собираются в часы, дни, месяцы и годы, они чертовски дискретны и друг с другом не совместимы. Это напоминает авторское кино, из трёх или пяти фильмов под одним заголовком, снятых разными режиссёрами, каждый совершенно на свой собственный лад, и они буд-то одна жизнь, в одно и то же время являясь бессвязностью всему на свете.

На фестивале экспериментального кино я видел фильм обо всём. Буквально.
Невозможно запомнить все сцены этого фильма - настолько они бессвязные, но в голове остаются лишь его отдельные моменты, для каждого индивидуальные. Каждый сможет увидеть в нём что-то близкое себе, и в итоге сюжетом будет не то, что происходит на экране, а то, что от этого действия осталось - для каждого это индивидуальная история. Это фильм в ваших мыслях, он будет таким, как вы мыслите.

Мой дневник - такие же безликие мысли стоящие за грандиозным действием, и потому ничему другому в этом мире он не ясен. Поэтому я всегда хотел написать книгу..., всем понятную, но сложно, когда всего слишком много и не знаешь чего хочешь, и в какую сторону идти до последнего. Я мастер незавершённых дел, и из-за того что жизнь была одними порывами, моя душа будет проклята ожиданием того, что бесконечный список невыполненного станет хоть немного короче.
Чтобы меня вечно не возвращали обратно, в империи ангелов мне должен помочь Эмиль Золя*..

Я клянусь, что напишу книгу... Признанную, или нет... Но я буду стараться... Чтобы мне "сочувствовали и завидовали".
Наконец-то я знаю с чего начать. Нужно рисовать... в неизвестность. Я нашёл первые штрихи.
Почему я так решил? - Я не художник, котрый может заставить жить холст, но нашёл вдохновение у Паланика.

Я амбициозен.

Чак паланик

Еще одна история про Рождественскую витрину. Почти каждое утро, я завтракаю в одном и том же кафе, и этим утром человек разрисовывал стекло витрины Рождественскими темами. Снеговик. Снежинки. Колокольчики. Санта Клаус. Он стоял снаружи на тротуаре, рисовал на пронизывающем морозе, выдыхая пар, опуская кисти и валики в краски разных цветов. Внутри кафе, клиенты и персонал смотрели, как он наносит красную, белую и голубую краску на большое стекло витрины. Позади него дождь сменился снегом, падающим по ветру.
Волосы художника были всех оттенков седого, его лицо, изможденное и помятое как вислая корма его джинсов. Между сменой цвета, он приостанавливался чтоб отхлебнуть чего-то из бумажного стаканчика.
Наблюдая за ним из кафе и уплетая яйца с тостами, кто-то сказал, что это печально. Этот посетитель сказал, что должно быть это опустившийся художник. Должно быть в стаканчике у него виски. Должно быть у него была мастерская, полная непризнанных картин, и теперь жизнь заставила его расписывать занюханные ресторанчики и витрины гастрономов. Как грустно, грустно, грустно.
А наш оформитель продолжал наносить краски. С начала весь белый «снег». Затем немного красных и зеленых пятен. Затем немного черной обводки, превратившей цветные пятна в Рождественские чулки и ёлки.
Ходивший туда-сюда официант и доливая посетителям кофе, и сказал: "Как ловко. Хотел бы и я так уметь…"
И не смотря на то, завидовали мы ему или сочувствовали, этот парень на холоде продолжал рисовать. Добавляя детали и слои краски. Не знаю, когда это случилось, но в какой-то момент его там не стало. Рисунки были такими насыщенными, так здорово заполняли витрину, цвета были такими яркими, что художник исчез. Не важно, неудачник он или герой. Он испарился, исчез, и все, что мы теперь видели – это его работа.

* "Империя Ангелов" (Бернард Вербер)

Идём со мной, я всё покажу… Здесь немного темно.
Это четыре стены, без окон и света. Всего лишь одна маленькая комната, которую даже не нужно запирать - некуда вставить ключ, здесь нет никаких дверей. Желания рождаются, чтобы умереть, будучи выражены лишь в искажённых снах, ведь ничто здесь не может вырасти, ничто не может питаться пустотой.

Здесь запирают души. Они ведь не могут сами по себе, они – жалкие и великие сателлиты, и подвержены увяданию, или росту – как только захочет ведущий их на цепи. Но они почти всегда наедине с собой, к ним очень трудно добраться, ещё чаще к ним никому не нужно.

Есть такие, для которых нужен свет – отверстие в этой сплошной стене. Есть другие, подобные грибам – растущие и крепнущие в сырости, требующие много боли, и темноты.
И редкие гибриды, которые тянутся ко всему, что может помочь им измениться.

Есть люди, которые могут избавить их от стен. Болью это сделать гораздо легче, чем счастьем, которое всё равно однажды превращается в эйфорию, а затем всё же в боль. Боль – великая сила свободы.
“Великие художники – великие инвалиды” (Томас Манн) Они знали, что им нужно сделать, чтобы себя освободить – поколечить, оставить глубокие раны, терпеть поражения, биться о несгибаемые преграды. Ни в одной из конформистских религий мира этакое “высшее” состояние не является счастьем. Счастье – это слишком трудно, и поэтому все идут простым путём.

Посмотри на это забившееся в углу существо... Не хочется его освободить? Хорошо, что оно просто сильно напугано, и всего лишь разочаровалось во всём, а не находится при смерти, ведь это отражение мира в твоих глазах.

Всё непостижимо трудно, поэтому нас спасают чувства, знающие верный путь. Всё, что они делают – всё верно. Мучают нас, или дают нам возможность жить в самом лучшем мире на свете – всему этому всегда время. Другое дело, если нет совсем ничего. “Ничего” и “Никогда” – самые страшные слова, от которых сгущаются тучи над надеждами того жалкого существа.

Жизнь – это трудное испытание, несомненно. Эти трудности – возможность, которую она даёт каждому, которую не ценят и не замечают, перед которой становятся на колени, вместо того, чтобы сделать шаг вперёд.

(Вчера)

Я сидел в кино, ждал своего фильма – “Артур”. Это пятый этаж развлекательного центра с игровыми автоматами, огромным аквариумом, кафе... Я здесь потому, что я какое-то время теперь живу один, и мне трудно теперь находиться наедине с собой. В моей голове куча призраков, очень страшных, настолько, что меня порой бьёт озноб и дрожь, очень явная дрожь.
Я ем пачку печенья уже третий день, и, кажется, ещё останется на завтра. Меня тошнит какой-то слизью. Это чувство похоже на то, что изнутри меня разъедает коррозия – она никуда не торопиться, но въедается очень глубоко, не давая никаких шансов забыться.

Здесь очень шумно. Никогда не видел столько детей в одном месте. Они играют в догонялки, жуют поп-корн, прыгают на диванах, а одна маленькая девочка сидит напротив меня – у неё огромные глаза непонятного цвета, она что-то излучает, как и все дети…, как и все дети она ещё плохо разговаривает. Она что-то шепнула своей маме на ухо…. Та посмотрела на меня и улыбнулась. Девчонка спрыгнула со своего высокого стула, обошла вокруг стола и стала рядом со мной..., стояла секунд двадцать молча, и я ничего ей не говорил, потому что был не уверен, что она здесь из-за меня.
- Вот, возьми, и… и… не густи – она протянула мне сладкую вату на палочке… И убежала.
Я никогда не думал, что на лице у меня столько написано. Или, может быть, это видят только дети.

(Ночью)

Я пришёл и тут же лёг в постель. Я просил бога, чтобы заснуть сегодня, не думая ни о чём. Но он был занят…, чтобы слушать меня.
Я лежал и смотрел куда-то глубоко в себя…, и видел много крови, льющейся потоками огромной реки, которая, не смотря на свою полноводность, ещё очень и очень нескоро превратится в ручей, и никогда не пересохнет.
Моё сердце не разобьётся - оно очень крепкое. Немо стонет и стучит – замирает, и я опять вспоминаю про бога, и прошу – не нужно больше ни единого удара, но, не заставляя слишком долго ждать, опять начинаются его стенания. Меня опять тошнит - какая-то гадость из меня вытекает.

(Позавчера)

Любить – это единственное призвание людей, во всём остальном они никчёмные.
Может быть, я говорю так, потому что свято верю в то, что мир устроен верно, а мы этому изо всех сил сопротивляемся. И вечно “не ведаем, что творим”.
Сегодня не первый день моей боли. Я чувствую, как острые иголки втыкаются в мои вены изнутри – это лучи света, на которые я слишком долго шёл.

(Сейчас)

Сейчас от меня осталась одна треть, лишь треть…

На вводном занятии по теории экономики нам дали вопросы, как нам сказали - традиционные. Один из них - зачем вам нужен этот курс и как вы хотите использовать полученные знания?
Зачем он мне нужен? – подумал я, и написал самую настоящую правду, которую знал маленький ребёнок, знал безо всяких размышлений; он вечно живёт во мне и творит разные глупости. Это похоже на сочинения из первых школьных заданий что-то писать самостоятельно, но надеюсь, меня поймут верно)

Я считаю, что из-за денег у людей возникает большинство их проблем.
Но так как эту проблему решить не просто или даже невозможно, я решил заработать очень, очень! много. Настолько, чтобы меня ненавидели, как делают это с Ходарковским и Гейтсом.
Экономика относится именно к этой сфере – финансовой…, и я надеюсь, что когда-нибудь этот курс поможет мне заработать совершенно все деньги, которые существуют, чтобы собрать их вместе в одну огромную кучу, и… сжечь их. Тогда, может быть, люди начнут жить для чего-то более важного – друг для друга.

Каждый человек начинает умирать со дня своего рождения, кто-то делает это быстрее, кто-то медленнее – я не помню автора этих слов, может быть никогда об этом не знал, да и сам сказавший их, вероятно уже не признает, что принадлежат они именно ему. Многое меняется и забывается и нужен ещё один мир, куда нужно было бы складывать все эти потерянные вещи и мысли, и чувства как не странно, которые заняли бы большую его часть, потому что именно их мы теряем чаще всего, в скором времени найдя другие. Но очень непросто вернуть потерянные и выбрать нужные, мы часто их путаем друг с другом и если дегустаторы очень точно могут описать вино, или табак, то здесь главный дегустатор – кроткая или непослушная, от раза к разу не приходится, сердечная мышца, которая как отдельное существо знающее ничтожность и тленность всего остального в этом мире, и от того живущее само по себе.

Так они, эти чувства, созданные кем-то, как компенсация своей ошибки, где-то и скапливаются, скидываются в огромную груду, и давние растворяются во вновь прибывших. Но там, в этом мире, нет людей, и это замечательно. Им вечно нужно что-то упорядочивать, называть, описывать, переписывать, переименовывать, может быть именно поэтому они ничего не понимают, ничего не могут. Но иногда смотрят в небо и видя то, что его нельзя назвать никак по-другому, видя его простоту, почти понимают, какое страшное они делают с этим простым миром, но это лишь мгновения, настолько мимолётные, что никто ничего не замечает. Всё это проходит как короткий сон, который в истинности длился вечность, но мы посмотрим на часы, и они показывают по-прежнему столько, сколько было вечность назад, и верим, чему привыкли верить. Время требует всё менять и вместо того, чтобы хранить и беречь, мы даём всему название и убираем не в тот ящик.

Тысячи деревянных ящичков в библиотеке упорядочивают совершенно все слова, которые когда-либо говорил человек, и делают это с той серьёзностью, будто им принадлежит абсолютная истина. Здесь есть даже любовь… Что же это и почему? И почему? Почему? Почему?! Я не хочу смотреть, что здесь написали об этом.
А что же такое жизнь? И… Зачем? это в другом ящике… сейчас, здесь совсем рядом. Вот закладка, и что же? Жизнь – литературно политический журнал. Хм…
Всё это бесконечно стремится к своему выражению, но всё остаётся прежним, здесь люди не властны, кроме того, что могут всё исковеркать, вывернуть наизнанку, переставить короля и ладью, и сделать вид, что ничего не произошло, ещё мгновение и сами беззаговорочно поверить во вновь выдуманную истину.
Кто-то очень сильно ошибся, дав людям бестолковый дар не понимать, что они делают. И он должен извиниться, перед всем, что должно иметь очень длинное название за своей необъятностью.

Нужно меньше слов, самые верные из них причиняют боль…, и мне сейчас. И было бы что-нибудь совершеннее, мы бы не искали себя в неверном ящике.
Люди, давшие обет молчания знали, что делают. Когда человек станет говорить меньше, может быть когда-нибудь замолчит, то он искупит грехи того, кто во всём виноват, и станет частью того, для чего люди не смогут придумать названия, что как другой мир, немой и от того вечный и мудрый. Что я назвал бы просто небом, до которого можно бесконечно тянуться, и смотреть на него снизу вверх, но это совсем не то…